Вот уже вторую неделю мне казалось, что Мартышка что-то недоговаривает. Не то чтобы она обычно отличалась прямолинейностью, но её глаза, большие, коричневые, всегда искрились озорством или любопытством. А теперь они стали… задумчивыми.
Началось всё с того, что она перестала по утрам отбирать у Слона бананы. Просто сидела на ветке, раскачиваясь, и тихонько напевала что-то про «самый лучший день». Слон, поначалу настороженный, даже предложил ей один. Мартышка мотнула головой. «Спасибо, Слонёнок, но мне сегодня не хочется». Слонёнок! Она всегда звала его просто Слоном, а тут…
«Мартышка, — начал я осторожно, когда мы вдвоём сидели на краю обрыва, свесив ноги в пропасть. — Ты точно в порядке?»
Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину. «Конечно, Попугай! Я же Мартышка! Веселая, озорная, ну-ка, давай, измеряй меня!» — и она тут же принялась скакать, демонстрируя свои знаменитые «38 попугаев и одно попугайское крылышко». Но даже в этих движениях не было прежней искренности. Она будто играла роль.
Ежик, наш вечный скептик, тоже заметил перемены. «Она стала слишком… правильной, — проворчал он, когда мы собирали грибы. — Ни разу не попыталась напугать меня из-за куста. Да что там, даже не предложила поменяться иголками на бананы! Это подозрительно».
Я не знал, что и думать. Мартышка, которая не проказничает? Мартышка, которая не отбирает еду? Это было немыслимо. Я решил поговорить с ней напрямую.
«Мартышка, — сказал я, приземлившись рядом с ней на лиану. — Что происходит? Ты какая-то… другая».
Она вздохнула. Это был долгий, глубокий вздох, совсем не похожий на её обычное заливистое хихиканье. «Попугай, я тебе сейчас такое расскажу… Ты только не смейся, ладно?»
Я кивнул, хотя внутри у меня уже всё тряслось от предчувствия.
«Я… я встретила одного мудрого удава. Он сказал, что может исполнить любое моё желание».
«Удава? — переспросил я, пытаясь удержать крылья от нервного трепета. — Какое желание?»
«Я… я пожелала, чтобы все вокруг всегда были счастливы. Чтобы никто никогда не грустил. Чтобы мы все жили в мире, где нет никаких ссор и обид».
Я уставился на неё. Это было так по-мартышечьи – желать всеобщего счастья. Но… «И что? Он исполнил?»
«Ну… почти, — пробормотала Мартышка, теребя кончик хвоста. — Он сказал, что это очень большое желание. И за него нужна… плата. Он заберёт у меня… мои проказничества».
Мои глаза расширились. Проказничества? Это же была сама Мартышка! Её непоседливый характер, её вечное стремление что-то вытворить, её заразительный смех, который всегда сопровождал очередную шалость.
«И ты… согласилась?» — прошептал я.
Она кивнула. «Я думала, это не так важно. Главное, чтобы все были счастливы. Но… теперь я не знаю». Она подняла на меня глаза, и в них была такая тоска, что моё сердце сжалось. «Я не могу больше придумывать шутки, Попугай. Мне не хочется скакать. Я даже не могу почесать за ухом Слона так, чтобы он не понял, что это я».
«Но… это же ты! — сказал я. — Без проказничества ты не ты!»
Она снова вздохнула. «Вот и мне так кажется. Я чувствую себя… пустой. Все счастливы, Попугай. Но я… я не Мартышка. И теперь я не знаю, как вернуть себя обратно».
И вот уже вторую неделю мне казалось, что Мартышка что-то недоговаривает.
Написать продолжение