В горле до сих пор зудит от фантомного запаха гари, хотя здесь, на севере Шотландии, воздух пахнет только солью и гниющими водорослями.
В Гринготсе мне выдали увесистый кошель, набитый золотом, которое пахнет старой медью и чужой жадностью. Я трачу его на билеты в один конец, на шерстяные свитеры, которые колют шею, и на дрянной кофе в придорожных кафе. В этих забегаловках всегда шумно: звенят ложки, смеются подростки, хлопают двери. Раньше этот шум казался мне жизнью. Сейчас он звучит как детонатор.
Тогда, в Большом зале, тишина была другой. Она была тяжёлой, как слой пыли на обломках статуй. В той тишине я слышал, как кровь капает с чьих-то пальцев на каменный пол — мерный, сводящий с ума звук. Тик-так. Время вышло.
— Вам сахар положить? — спрашивает официантка. У неё на щеке пластырь, а за ухом торчит карандаш.
Я качаю головой. Сахар не перебьёт вкус пепла, который, кажется, осел у меня на языке навсегда.
Я смотрю на свои руки. Пальцы привычно ищут палочку в рукаве куртки. Дерево тёплое, живое, но иногда мне кажется, что оно меня боится. Или это я боюсь того, на что мы способны вдвоём? Весь мир ждёт, что я стану Аврором, надену красную мантию и буду доедать остатки тьмы по углам. Но я не хочу охотиться. Я хочу просто исчезнуть в толпе, где никто не знает шрама под чёлкой.
Вчера в Эдинбурге я видел группу школьников. Они громко спорили о какой-то чепухе, толкались и хохотали. Один из них, в куртке с поднятым воротником, напомнил мне Сириуса — та же небрежная грация, та же вера в собственное бессмертие. Я смотрел на них и чувствовал себя стариком, запертым в теле девятнадцатилетнего парня.
*«They're gonna clean up your looks with all the lies in the books»*, — пронеслось в голове. Строчка из песни, которую я услышал по радио в Литтл Уингинге. О нас уже пишут книги. Рита Скитер полирует свои ядовитые прилагательные, превращая наши судорожные вдохи в героические саги. Они делают из нас чистеньких солдатиков, хотя мы были просто испуганными детьми с палками в руках.
Тогда, в лесу, холод пробирался под ребра. Я помню запах прелой листвы и сырой земли — запах собственной могилы. Я шёл туда добровольно, и это было самым простым решением в моей жизни. Никаких сомнений, только стук сердца в горле.
Сейчас всё сложнее. Сейчас нужно выбирать, какой хлеб купить и куда поехать завтра. Эта свобода заставляет мои руки дрожать.
Я выхожу из кафе. На улице мелкая изморось, типичная британская серость, которая липнет к лицу. Я иду к обрыву, где море бьётся о скалы с таким грохотом, будто пытается что-то доказать.
Говорят, война меняет людей. Врут. Война просто сдирает кожу, оставляя нервы оголёнными. Теперь я чувствую всё слишком остро: резкий окрик на улице заставляет меня сжимать кулаки, а яркий свет напоминает вспышку «Авады».
Я вытаскиваю палочку. Просто смотрю на неё. Она — часть меня, мой костыль и моё проклятие. Чтобы исцелиться, нужно перестать быть «Избранным». Нужно стать Гарри. Но я не помню, кто это. Тот мальчик из чулана под лестницей давно мёртв, а герой войны — это маска, которая приросла к лицу.
Дождь усиливается. Я закрываю глаза и вдыхаю запах мокрого камня. Это не Хогвартс. Это не Нора. Это просто берег.
Я не ищу ответов, я ищу забвения. Где-то там, за горизонтом, есть места, где имя «Поттер» — просто сочетание звуков, не вызывающее трепета. Я найду это место. Или создам его сам, шаг за шагом уходя от призраков, которые тянут ко мне свои полупрозрачные руки.
В кармане куртки шуршит карта. Я не знаю, куда заведут меня эти дороги, но впервые за долгое время тишина внутри меня не кажется угрожающей. Она кажется чистым листом.
Я разворачиваюсь и иду прочь от берега, оставляя за спиной шум моря и эхо войны. Ноги тяжело ступают по гравию. Впереди — только серая мгла и запах надвигающейся осени. И этого пока достаточно.
Написать продолжение