— Ты уверен, что это не яд? Потому что пахнет так, будто кто-то пытался сварить старую покрышку в сиропе от кашля, — Моника отодвинула от себя чашку с подозрительно вязкой жижей.
Глен, сидевший напротив, замер с ложкой в руке. На его скуле красовалось пятно от сахарной пудры, а в глазах читалась та степень энтузиазма, которая обычно предшествует крупным бытовым катастрофам.
— Это «Спешл Глен №4», Моника. Рецепт моей прабабушки из Ирландии. Там корень одуванчика, капелька патоки и… секретный ингредиент.
— Если секретный ингредиент — это жидкость для розжига, то поздравляю, ты попал в яблочко, — она прищурилась, поправляя салфетку так, чтобы та лежала строго параллельно краю стола. — Глен, мы в «Центральной кофейне». Здесь лучший кофе в Гринвич-Виллидж. Зачем ты принес термос? Гюнтер смотрит на нас так, будто планирует преступление на почве ненависти к домашним напиткам.
Глен оглянулся на стойку. Гюнтер действительно застыл с тряпкой в руках, его взгляд был прикован к термосу с такой интенсивностью, что казалось, пластмассовая крышка вот-вот оплавится.
— Он просто завидует аутентичности, — отмахнулся Глен. — Попробуй. Один глоток. Это укрепит твой иммунитет. Или сделает тебя бессмертной. Одно из двух.
Моника вздохнула. В Глене было нечто, что одновременно восхищало её и заставляло тянуться к дезинфицирующему спрею. Он был воплощением хаоса, который так отчаянно нуждался в её структурированности. Она осторожно поднесла чашку к губам. Запах жженого сахара и чего-то хвойного ударил в нос.
— Ладно, ради науки…
В тот момент, когда край чашки коснулся её губ, дверь кофейни распахнулась с оглушительным звоном колокольчика. В зал влетел голубь. Видимо, птица решила, что оранжевый диван — это отличное место для гнездования. Гюнтер вскрикнул, замахал полотенцем, и в наступившей суматохе Глен подпрыгнул, задев локтем стол.
Содержимое чашки взмыло в воздух.
Моника среагировала мгновенно. Годы игры в настольный теннис не прошли даром. Она не просто уклонилась — она перехватила падающий термос, но «Спешл Глен №4» уже нашел свою цель. Густая коричневая струя приземлилась точно на белоснежную рубашку Глена, медленно сползая по пуговицам.
— О боже! — выдохнул он, глядя на свою грудь. — Кажется, я только что стал экспонатом в музее современного искусства.
— Стой! Не двигайся! — Моника уже была на ногах. Её глаза лихорадочно блестели. — У меня в сумке есть пятновыводитель с активным кислородом, влажные салфетки для деликатных тканей и… лимонная кислота.
— Моника, это просто рубашка, — Глен попытался улыбнуться, но она уже терла его грудь с такой силой, что он едва не повалился на спинку стула.
— «Просто рубашка»? Это смесь патоки и корня одуванчика! Если она засохнет, тебе придется вырезать этот кусок вместе с кожей! — Она работала руками как заправский хирург. — Пахнет… погоди. Это что, розмарин?
— Секретный ингредиент, — прошептал Глен, глядя на её сосредоточенное лицо так близко от своего. — На самом деле, это была ваниль. Но я перепутал бутылочки в темноте.
Моника остановилась. Её рука с салфеткой замерла на уровне его сердца. Она подняла глаза и увидела, что Глен не смотрит на пятно. Он смотрел на неё — с той обезоруживающей нежностью, которая заставляла её забыть о немытой посуде и неровно висящих картинах.
— Ты пахнешь как кондитерская фабрика после пожара, — мягко сказала она.
— А ты пахнешь как мой самый любимый и очень строгий инспектор по чистоте, — ответил он, осторожно убирая выбившуюся прядь с её лба липкими от сиропа пальцами.
Моника поморщилась, но не отстранилась. Она знала, что через пять минут заставит его снять эту рубашку, замочит её в холодной воде и будет ворчать о вреде сомнительных рецептов. Но сейчас, под пристальным взглядом Гюнтера и под хлопанье крыльев испуганного голубя, она просто улыбнулась.
— Глен?
— Да?
— Если ты еще раз принесешь в это кафе «секретный ингредиент», я заставлю тебя выпить его весь до последней капли.
— Понял. В следующий раз берем обычный латте?
— В следующий раз ты просто сидишь и не двигаешься. Для твоей же безопасности.
Моника бросила взгляд на чашку. На дне всё еще плескалась таинственная жижа, в которой, кажется, зародилась новая жизнь.
— Ты уверен, что это не яд? — повторила она, и в её голосе уже не было ворчливости, только тепло.
