Металлический скрежет резанул по ушам, и лифт замер с таким энтузиазмом, будто решил уйти в бессрочный отпуск. Лампы мигнули, выдохнули тусклый оранжевый свет и окончательно погасли, оставив нас в тишине, нарушаемой только свистящим дыханием Малфоя.
— Грейнджер, скажи мне, что ты это наколдовала, — раздался в темноте его голос, густой и тягучий, как липовый мед. — Потому что если это британское инженерное чудо, то я требую вернуть мне налоги.
От него вещно пахло дорогим огневиски и рождественским пуншем — смесью корицы и чего-то опасно-пьянящего. Малфой прислонился плечом к зеркальной панели, и я кожей чувствовала, как от него исходит жар.
— Успокойся, Драко. Лифты в Министерстве капризничают по четвергам. А сегодня канун Рождества, — я ткнула палочкой в сторону панели управления. — *Люмос*.
Крошечный огонек высветил его лицо. Тщательно уложенные платиновые волосы теперь чуть рассыпались, галстук был расслаблен, а в глазах плясали чертики, которых я раньше там не видела. Он был не просто пьян — он был в том редком состоянии благодушия, когда мир кажется ему досадным, но вполне милым недоразумением.
— Канун Рождества, — повторил он, сползая по стенке. — И мы одни. В стальной коробке под землей. Грейнджер, это звучит как завязка очень сомнительного романа, который Лаванда Браун прячет под подушкой.
— Хватит паясничать, — я опустилась рядом, потому что каблуки уже невыносимо ныли. — Помощь придет. Наверное. Часа через три, когда дежурный сменится.
Малфой вдруг фыркнул, вытянул длинные ноги и, прежде чем я успела возмутиться, закинул мою голову себе на плечо. Его кашемировое пальто было мягким и пахло морозом.
— Три часа? Отлично. Я как раз планировал выспаться перед тем, как мать заставит меня слушать сонаты тетушки Вальбурги.
— Нам нельзя здесь спать, — пробормотала я, но глаза закрылись сами собой. Тепло, исходящее от него, усыпляло лучше любого зелья.
— Не глупи. Тут места только на одну кровать, если раздвинуть наши амбиции. Ложись нормально, я не кусаюсь. Сегодня.
Он приобнял меня за плечи, притягивая ближе. Это было странно: никакой вражды, никаких колкостей. Только мерное постукивание его сердца под слоями дорогой ткани. Раньше мы обменивались только кивками в коридорах Визенгамота, а теперь я чувствовала, как его дыхание шевелит выбившиеся из моей прически пряди.
— Помнишь четвертый курс? — вдруг спросил он, и его голос в этой тесноте вибрировал прямо у меня в грудной клетке. — Бал. Ты была в голубом, и Уизли выглядел так, будто проглотил садового гнома.
— Ты тогда сказал, что я похожа на испуганную сову, — сонно отозвалась я.
— Я соврал. Ты была… ослепительна. А я был идиотом в мантии с рюшами. Справедливость восторжествовала.
Он осторожно коснулся пальцами моей руки. Его ладонь была сухой и горячей. Малфой начал лениво обводить контур моей ладони, словно запоминая рисунок кожи. От этого жеста по спине разлилось то самое тепло, которое не купишь ни в одной лавке «Сладкого королевства».
— Грейнджер?
— М-м?
— У тебя в волосах застряло конфетти. Золотое. Наверное, с министерской елки.
Он зарылся пальцами в мои кудри, выпутывая мелкую блестку. Его движения были непривычно нежными, почти благоговейными. На мгновение его лицо оказалось совсем рядом. В полумраке его глаза казались не холодным серебром, а расплавленным свинцом.
— Знаешь, — прошептал он, и я почувствовала легкий запах хвои, — если нас не найдут до утра, я потребую, чтобы этот лифт признали моей частной собственностью. Здесь… уютно.
Я не выдержала и тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его плечо. Малфой подхватил смех — низкий, бархатистый, абсолютно искренний. В этой крошечной стальной каморке, отрезанной от празднующего Лондона сотнями футов земли, не было войны, чистокровных традиций и старых обид.
— Счастливого Рождества, Драко, — выдохнула я, засыпая.
— Счастливого Рождества, Гермиона.
Он покрепче прижал меня к себе, а где-то далеко наверху, за пределами нашего маленького мирка, часы на башне Парламента пробили полночь, возвещая о чуде, которое началось в сломанном лифте.
Написать продолжение