Стук грифеля о пергамент в пустой библиотеке звучит как удары метронома. Раздражающе, монотонно, неизбежно.
Я не смотрю в его сторону. Мне достаточно периферийного зрения, чтобы видеть острое плечо, обтянутое черной шерстью джемпера, и бледную руку, сжимающую перо так сильно, будто это единственная уцелевшая мачта после крушения. Малфой не оборачивается. Он вообще перестал оборачиваться, с тех пор как вернулся в Хогвартс в тусклом сентябре.
— Три унции толченого рога двурога, — произношу я, не отрываясь от справочника. — Если добавить четыре, раствор потеряет стабильность.
— Пять, — хрипло отзывается он. Голос у него теперь такой, будто он долго молчал или много курил в астрономической башне. — Если стабилизировать его экстрактом лунного камня на промежуточном этапе, концентрация увеличится вдвое.
Я замираю. Внутри привычно вскипает желание поспорить, привести цитату из Либация Бораго, но я медлю. Пальцы касаются корешка книги — старая кожа, пахнущая пылью и сухой травой.
— Это неоправданный риск.
— Риск — это возвращаться сюда и делать вид, что ничего не произошло, Грейнджер. А химия — это расчет.
Драко двигает по столу флакон. Прозрачное стекло царапает дубильное дерево столешницы. Скрип пробирает до костей. Я наконец поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд — выцветший, как старая фотография, оставленная на солнце. В нем нет прежней злости. Только глухая, свинцовая усталость человека, который видел дно и обнаружил, что оно обитаемо.
Наши пальцы встречаются на середине стола, когда мы оба тянемся к одному и тому же черпаку для взвешивания.
Его кожа холодная. Не просто прохладная, а по-зимнему ледяная. Я вздрагиваю, но не отнимаю руки. На мгновение время действительно... нет, время просто становится вязким, как неостывшая патока. Я чувствую подушечками пальцев едва заметный шрам на его костяшках. Рваный, неровный. Моя ладонь накрывает его кисть, и я слышу, как его дыхание сбивается с ровного ритма.
В библиотеке пахнет озоном от незавершенного зелья и горьким миндалем.
— У тебя чернила на среднем пальце, — тихо говорит он, глядя на мою руку, а не мне в лицо. — Прямо под ногтем.
— Я много писала сегодня.
— Ты всегда много пишешь. Слишком громко думаешь. Мешаешь сосредоточиться.
Он не убирает руку. Его большой палец делает едва уловимое движение, мазнув по моему запястью, там, где бьется пульс. Секунда. Другая. Это не похоже на нападение и совсем не похоже на те издевки, которыми мы перебрасывались годами. Это похоже на проверку связи. Жива ли я? Жив ли он?
Малфой сглатывает, и я вижу, как дергается его кадык. В его глазах — немой вопрос, на который у меня нет ответа, а если бы и был, то он состоял бы из ломаных линий и невысказанного прощения.
— Пять унций, — повторяю я, и мой голос звучит непривычно мягко. — Хорошо. Давай попробуем твой вариант.
Он медленно отпускает мою руку, и на коже остается фантомное ощущение холода, которое быстро сменяется жаром. Драко кивает и тянется к весам. Его движения теперь более плавные, лишенные той судорожной дерганности, с которой он зашел сюда час назад.
Я смотрю на его затылок, на слишком коротко стриженные светлые волосы, и понимаю, что завтра мы снова будем делать вид, что между нами — пропасть. Но сегодня в тишине восьмого этажа, под присмотром пыльных фолиантов, эта пропасть сузилась до расстояния одного флакона.
За окном кричит сова, разрывая плотную тишину замка. Я беру перо и зачеркиваю «три». Цифра «пять» выходит неровной, чуть размазанной.
Малфой едва заметно улыбается углом рта, глядя в свой пергамент. Это не та ухмылка, которую я ненавидела. Это что-то совсем другое, чему я пока не подобрала правильного слова. Но я обязательно найду его. В библиотеке тысячи книг — в какой-нибудь из них точно есть определение для этого странного, зыбкого перемирия.
Написать продолжение