Айзава Шота давно смирился с тем, что его жизнь пахнет дешёвыми энергетиками, сублимированной лапшой и жжёной резиной тренировочных площадок. Но сегодня в его личное пространство бесцеремонно вломился запах перечной мяты и чего-то сладкого — кондитерского.
— Сэнсэй, вы пропустили ужин. Опять.
Мидория Изуку стоял в дверях учительской, балансируя с пластиковым контейнером в руках. За его спиной в коридоре маячили любопытные розовые рожки Ашидо и макушка Каминари. Группировка «Заставим стертого головой учителя дожить до выпуска» явно перешла в наступление.
Шота тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от бесконечных отчётов о разрушениях в макете города.
— Мидория, я занят. У меня дежурство через двадцать минут.
— Именно поэтому я здесь. Рис с кацудоном холодным — это преступление против здравого смысла.
Мальчишка проскользнул внутрь, ловко отодвинул в сторону стопку бумаг по тактике боя и водрузил контейнер в самый центр стола. Айзава посмотрел на него исподлобья. Изуку выглядел уставшим — послеобеденная тренировка явно далась ему нелегко, костяшки пальцев были заклеены свежим пластырем, а на щеке красовался след от сажи. Но в глазах горело то самое упрямство, которое Шота одновременно ненавидел и ценил больше всего.
— Ты сменил бинты на руке? — резко спросил Айзава, протягивая руку к еде.
Мидория замер, наполовину открыв крышку контейнера.
— Да. После душа. Исцеляющая девочка сказала, что воспаления нет.
— Покажи.
Шота не привык просить дважды. Он взял ладонь Изуку в свою — сухая, мозолистая, слишком маленькая для того груза, который на неё обрушился. Он медленно перепроверил фиксацию лучезапястного сустава. Слишком туго. Эти дети вечно стараются быть сильнее, чем позволяет их скелет.
— Перетянуто. Кровоток замедлится, реакция упадет на пару процентов. Садись.
Айзава вытащил из ящика стола аптечку. Это было почти ритуалом. Пока Изуку послушно сидел на краю жесткого стула, наблюдая, как длинные, испачканные чернилами пальцы учителя ловко распутывают бинт, в учительской установилась та редкая тишина, которую не хотелось нарушать.
— Сэнсэй, вы ведь тоже не железный, — тихо произнёс Мидория, глядя, как Шота накладывает новый слой марли с точностью хирурга. — Сато испёк печенье. Девочки сказали, что оно повышает уровень серотонина. Я оставил пару штук в крышке.
Шота фыркнул, закрепив край бинта зажимом.
— Мне не нужен сахарный удар, чтобы заполнить бумаги на Каччана. Хватит нянчиться со мной, это моя работа — следить, чтобы вы не убились.
— Одно другому не мешает, — парировал Изуку и, обнаглев окончательно, пододвинул палочки поближе к руке учителя.
Айзава посмотрел на еду, потом на ученика, который светился тихой гордостью за свой маленький «подвиг» по спасению рациона наставника. Где-то в глубине груди, под тяжёлым кевларовым жилетом и слоями усталости, колыхнулось что-то неудобно тёплое.
Он взял палочки. Рис был домашним, идеально проваренным. Вкусно. Почти возмутительно вкусно.
— В следующий раз, Мидория, приноси меньше соуса. Он капает на документы.
— Есть, сэнсэй! — Изуку просиял так ярко, что Айзаве захотелось надеть свои жёлтые очки. — Я передам ребятам, что вы поели.
— И не смей говорить Бакуго, что я похвалил рис Сато. Он решит, что это соревнование, и взорвёт кухню.
Мальчишка рассмеялся — искренне и легко, уже пятясь к двери. Когда он исчез в коридоре, оставив после себя лишь аромат мятной зубной пасты и тепло домашнего ужина, Айзава снова открыл папку с отчётами.
Работа никуда не делась. Но в пустой учительской теперь было чуть светлее, а в ящике стола действительно обнаружилось печенье, завернутое в салфетку.
Айзава Шота давно смирился с тем, что его жизнь пахнет кофе и усталостью. Но если к ним иногда будет примешиваться запах домашней еды и детской заботы, он, пожалуй, не станет возражать.
Написать продолжение