— Куда деваются те, кого обещали защищать?
Гарри сидел на холодном каменном полу в глубине библиотеки. В этой части замка пахло не пылью, а чем-то металлическим, едким — так пахнет старая кровь на невидимых мечах. Перед ним на коленях лежала пожелтевшая страница, выдранная из личного дневника Сириуса, которую тот прятал в самом низу сундука под ворохом рваных мантий.
Строчки прыгали перед глазами. Почерк крестного был нервным, рваным, но фамилия «Дамблдор» выделялась четко, обведенная в кружок так сильно, что перо прорвало бумагу.
*«Он знал об оберегах в Годриковой Лощине. Он сам накладывал их, Джеймс. Он знал, что они не выдержат, если их не подпитывать снаружи».*
В ушах зашумело. Это был не шум ветра в коридорах Хогвартса, а гул раскаленного железа. Гарри коснулся шрама — тот не болел, но пульсировал, словно напоминал о своем происхождении. Весь мир, выстроенный на фундаменте из мудрых слов Альбуса, на его мягком взгляде поверх очков-половинок, на лимонных дольках и отеческих наставлениях, пошел трещинами.
— Пап? — выдохнул он в пустоту.
Гарри закрыл глаза и вызвал в памяти образ из зеркала Еиналеж. Джеймс Поттер. Взъерошенные волосы, очки, рука, уверенно лежащая на плече сына. Человек, который доверился директору так безоговорочно, что превратил собственный дом в склеп.
Шорох мантии за спиной заставил Гарри вздрогнуть. Он не обернулся. Этот запах — лимонный щербет и старый пергамент — невозможно было спутать ни с чем.
— Гарри, мальчик мой, тебе не стоит засиживаться здесь в такой час.
Голос Дамблдора звучал как патока: густой, сладкий, тягучий. Но теперь Гарри слышал в нем скрип шестеренок. Директор не просто говорил — он выстраивал композицию. Каждый слог был нотой в симфонии, где Гарри отводилась роль скрипки, обязанной сломаться в финале.
— Вы знали, что защита падет? — Гарри не узнал свой голос. Он был сухим, как осенний лист под подошвой.
Тишина стала колючей. Гарри слышал, как тикают карманные часы директора — мерный, равнодушный отсчет чужого времени.
— Магия — тонкая материя, Гарри. Иногда жертва необходима, чтобы великое благо...
— Мой отец не был разменной монетой, — Гарри медленно поднялся, комкая страницу в кулаке. — И мама тоже. Вы принесли их в жертву, чтобы проверить теорию? Чтобы посмотреть, выживет ли младенец, помеченный пророчеством, которое вы сами же и скормили Волдеморту?
Дамблдор молчал. Его глаза за стеклами очков больше не лучились добротой. В них плескалась холодная, вековая усталость человека, который привык двигать фигуры по доске, не спрашивая их согласия.
— Доверие — это самое хрупкое заклинание, Гарри, — наконец произнес Альбус. Почти с сожалением.
Гарри посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он вспомнил, как Джеймс на старых колдографиях смеялся, глядя в камеру, полностью уверенный в том, что он под защитой величайшего мага современности. Эта вера и стала его смертным приговором.
Манипуляции были повсюду. В каждой «случайной» встрече, в каждой «ошибке» Хагрида, в каждом испытании, которое заботливо подсовывали подростку, чтобы закалить его, как клинок.
Гарри прошел мимо директора, задев его плечом. Он больше не чувствовал себя маленьким мальчиком, ищущим защиты. Он чувствовал себя наследником человека, которого предали те, кому он верил больше жизни.
Выйдя в коридор, Гарри остановился. За окном шел дождь, смывая грязь со стен замка, но не в силах отмыть правду.
— И куда же теперь уйдут те, кого ты обещал защищать? — прошептал он в сумрак.
Эхо его собственного вопроса вернулось к нему тихим, горьким смехом Джеймса Поттера, который навсегда остался в Годриковой Лощине по чужой, великой воле.
Написать продолжение