— Если ты не выдохнешь, у тебя просто лопнут струны.
Ритсука не смотрел на него. Он копался в чехле, выуживая запасной медиатор, но его пальцы двигались слишком резко, почти зло. Мафую сидел на краю изношенного дивана в студии, прижимая гитару к груди так, словно это был щит. Или чей-то хрупкий скелет.
— Я в порядке, — голос Мафую прозвучал плоско, как несмазанная петля.
— Врать научишься, когда хотя бы перестанешь смотреть на гриф так, будто ждёшь от него пощёчины.
В воздухе пахло пылью, нагретыми лампами усилителей и дешёвым кофе из автомата, который Ритсука притащил десять минут назад. Мафую коснулся кончиками пальцев обмотки четвёртой струны. Шершавая сталь отозвалась тихим, едва слышным стоном.
Сегодня была репетиция перед тем самым выступлением. Перед песней, которую Мафую вынашивал внутри, как инородное тело, мешающее дышать.
— Он любил, когда я подбирал аккорды к морю, — вдруг сказал Мафую. — Но у моря нет тональности. Оно просто шумит. А я пытаюсь превратить это в до-минор. Это ведь глупо, Уэно-кун?
Ритсука замер. Он знал, о ком речь, хотя имя никогда не произносилось вслух в этой тесной каморке. Юки был призраком, который не пугал, а просто занимал всё свободное место, заставляя окружающих вжиматься в углы.
— Это не глупо, — Ритсука наконец поднял глаза. — Это единственный способ не сойти с ума, когда у тебя внутри слишком много шума. Просто дай ему выйти. Не старайся сделать «красиво». Сделай больно.
Мафую кивнул. Под его глазами залегли тени — сизые, как зимние сумерки. Он ударил по струнам. Сначала это был хаос, рваный ритм, в котором чувствовался запах солёного ветра и привкус железа на губах. Но потом пальцы нашли опору. Мелодия потекла — неповоротливая, тяжёлая, как мокрая шерсть.
Ритсука слушал, прислонившись спиной к холодной стене. Ему хотелось подойти и забрать эту гитару, спрятать Мафую от его собственных воспоминаний, но он понимал: это предательство. Мафую не нужно спасение. Ему нужен был свидетель.
Голос Мафую сорвался на высокой ноте, превращаясь в хриплый полушёпот. Он пел не о смерти — он пел о том, как остаются незапертыми двери, как в шкафу пахнет чужим одеколоном, который выветривается слишком медленно, и как невыносимо каждое утро просыпаться в мире, где больше не нужно делить завтрак на двоих.
Когда последняя нота затихла, в комнате стало оглушительно тихо. Мафую не шевелился. Его пальцы всё ещё давили на лады, побелев в суставах.
— Тяжело? — тихо спросил Ритсука, отлипая от стены.
Мафую поднял голову. В его глазах не было слёз — только бесконечная, выжженная пустота, которую музыка начала заполнять чем-то новым. Не радостью, нет. Просто воздухом.
— Было ощущение, что я держу его за руку, — признался Мафую, глядя на свои ладони. — А потом он просто разжал пальцы.
Ритсука подошёл ближе. Он не знал, что говорят в таких случаях. Все слова казались фальшивыми аккордами в идеально настроенной песне. Он просто протянул руку и накрыл ладонь Мафую своей, слегка сжав. Кожа Мафую была ледяной, а мозоли на подушечках пальцев — жёсткими и сухими.
— Теперь у тебя свободны руки, — Ритсука заставил его посмотреть на себя. — Ты не можешь играть, если твоя правая рука занята прошлым.
Мафую медленно выдохнул. Его плечи, до этого напряжённые до предела, наконец опустились. Он не улыбнулся, но в глубине его зрачков что-то дрогнуло — крошечный блик света, как отблеск маяка на ночной воде.
— Сыграем ещё раз? — спросил Мафую, перехватывая медиатор.
— С самого начала, — кивнул Ритсука, включая свой усилитель. — И на этот раз не смей затихать.
Мафую коснулся струн, и на этот раз звук был чистым. Он больше не держался за призраков. Он просто дышал.
Написать продолжение