Прицел калибровачного стенда двоился. Я моргнула, стряхивая резь в глазах, и почувствовала, как затылок наливается свинцовой тяжестью. В главной орудийной палубе «Нормандии» всегда пахло одинаково: разогретым металлом, озоном и старым техническим маслом. И еще чем-то, что принадлежало только Гаррусу — сухим, едва уловимым ароматом полированного хитина и каких-то острых палавенских специй.
— Если ты всадишь этот термозаряд в распределитель питания, СУЗИ нам обоим отключит горячую воду в душе, Шепард. Из чистой вредности.
Голос Гарруса, низкий, с привычными субгармониками, вибрирующими где-то в районе моих ребер, выдернул меня из оцепенения. Я обернулась. Турианец стоял у своего терминала, скрестив руки на груди. Свет голубого монитора дробился в его окуляре, выхватывая резкие шрамы на правой стороне лица — рваную память об Омеге.
— Я просто проверяю твои замеры, — соврала я, откладывая калибратор. Пальцы слегка подрагивали. — Вдруг ты снова зациклился на деривации в два миллиметра.
— Три миллиметра, — поправил он, подходя ближе. Его шаги по металлическому настилу были почти бесшумными, несмотря на тяжелую броню. — И это критично, когда речь идет о главном калибре. Но сейчас я больше беспокоюсь о твоем фокусе. Ты не спишь уже вторые сутки.
Он остановился рядом. Между нами было всего сантиметров десять — пространство, заполненное гулом двигателей и невысказанным напряжением. Я посмотрела вверх, встречаясь взглядом с его суженными зрачками.
— Жнецы не ждут, пока я высплюсь, Гаррус.
— Жнецы подождут еще шесть часов, пока их главный враг не перестанет врезаться в косяки дверей.
Он протянул руку. Я ждала, что он заберет у меня диагностический планшет, но Гаррус просто накрыл своей трехпалой ладонью мою кисть, лежавшую на выступе стенда. Кожа туриаца была горячей и сухой, текстура хитина ощущалась непривычно четко.
Мир вокруг как-то странно схлопнулся. Исчезли схемы «Таникса», замолчали далекие голоса дежурной смены, остался только этот контакт. Дружеский жест? Мы делали так сотни раз. Похлопать по плечу, поддержать, вытащить из-под обстрела.
Но в этот раз всё пошло не так.
Мои пальцы сами собой дернулись, переплетаясь с его. Грубый край его перчатки царапнул запястье, и по коже пробежала волна, которую нельзя было списать на статическое электричество от приборов. Я почувствовала, как сбивается мой собственный пульс — рваный, чечеткой бьющий в горле.
Гаррус замер. Его гребень чуть дрогнул, а челюстные пластины плотно прижались к лицу — признак предельной концентрации или... волнения.
— Шепард? — его голос стал на октаву глубже. В нем больше не было иронии.
— Слово «друг» начинает звучать как-то неправильно, не находишь? — выдохнула я, сама пугаясь собственной прямолинейности.
Я ожидала, что он отшутится. Скажет что-то про калибровку, про межрасовую несовместимость или про то, что у меня лихорадка. Но он медленно сократил оставшиеся сантиметры.
Его лоб мягко уперся в мой — их традиционный жест доверия, но сейчас в нем было слишком много интимности. Я чувствовала его дыхание, слышал, как тихо гудит его визор.
— Я думал об этом в столовой. И в душе. И когда мы вчера едва не взлетели на воздух на Тучанке, — признался он. Его ладонь переместилась на мою щеку, большой палец осторожно погладил скулу, едва касаясь кожи. — Ужасно неудобно, правда? У нас на носу конец света, а я не могу перестать думать о том, как пахнут твои волосы.
Я не выдержала и тихо рассмеялась, утыкаясь лбом в его плечевой щиток. Смех был нервным, смывающим накопившуюся усталость и страх перед будущим.
— И как они пахнут?
— Корабельным мылом и чистым упрямством, — он притянул меня ближе, смыкая руки за моей спиной. Броня глухо звякнула о броню. — Знаешь, если мы все-таки сгорим в этом цикле, я бы очень не хотел оставить этот разговор на потом.
Я закрыла глаза, впитывая его тепло. Здесь, в недрах самого совершенного фрегата Альянса, среди холодных экранов и бесконечных расчетов, я впервые за долгое время почувствовала себя дома.
— Тогда не оставляй, Вакариан. Только давай без калибровок.
— Попробую, — прошептал он мне в макушку. — Но ничего не обещаю. Старые привычки умирают последними.
Мы стояли в тишине орудийной палубы, и за панорамным стеклом медленно вращались безмолвные звезды. Жнецы были где-то там, во тьме, но в этот конкретный момент они казались чем-то бесконечно далеким и неважным по сравнению с тем, как сильно колотилось сердце под кевларом моей формы.
Написать продолжение