Металлические пальцы Баки впиваются в обивку старого кресла с таким остервенением, будто пытаются нащупать там кости или пульс. Из распоротого ситца лезет серый поролон. Стив не останавливает его. Он знает: если Барнс не будет разрушать что-то внешнее, он начнет разрывать себя изнутри.
В комнате пахнет старой бумагой, остывшим кофе и тем самым дождем, который уже неделю размывает Бруклин за окном. Сэм ушел час назад, предусмотрительно оставив на столе контейнер с домашней едой — ненавязчивый жест заботы, который сейчас кажется единственным якорем в этой зыбкой реальности.
— Я не помню это лицо, — голос Баки звучит как треск разламываемого льда.
Он кивает на разложенные на ковре фотографии. На выцветшем снимке сорокового года двое парней щурятся на солнце. Один — нелепо тощий, с торчащими ключицами, другой — косая сажень в плечах, с наглым блеском в глазах. Стив смотрит на того, маленького, и чувствует фантомную одышку. Стив смотрит на того, плечистого, и хочет закричать от того, как сильно он по нему скучает.
— Тебе и не нужно помнить его целиком, Баки, — Стив опускается на пол прямо напротив кресла. — Попробуй вспомнить ощущение. Лето, Кони-Айленд, и у нас на двоих три цента и один хот-дог, который ты уронил в песок.
Баки замирает. В его зрачках — колючая темнота Сибири, наслоения кодов и криков, но где-то на самом дне всплывает мутная аритмия узнавания.
— Песок… хрустел на зубах?
Стив сглатывает комок. Это не победа, это крошечный шаг по минному полю, но он важнее любого сражения с Таносом.
— Да. Ты тогда сказал, что это «приправа для настоящих мужчин».
Баки медленно разжимает левую руку. Протез отзывается тихим гидравлическим шипением. Он переводит взгляд на Стива — не на Капитана Америку в кевларе, а на мужчину в линялой футболке, который сидит в ногах и смотрит так, будто Баки — это весь центр масс этой чертовой планеты.
В памяти Баки снова пустота, гулкая и холодная, как заброшенный ангар. ГИДРА не просто стирала данные, она выжигала почву, чтобы на ней ничего не могло вырасти. Но Стив Роджерс всегда был упрямым. Он приходил каждый день, приносил запахи, звуки, вкусы. Он строил их общее прошлое заново, кирпичик за кирпичом, не требуя ничего взамен.
Баки медленно протягивает живую, теплую руку и касается плеча Стива. Пальцы едва ощутимо дрожат. Он изучает рельеф мышц через ткань, словно пытается выучить новый язык по одной букве.
— Ты всегда был таким… тяжелым? — тихо спрашивает Баки.
— Ты о чем?
— Твое присутствие. Оно как… — Баки хмурится, подбирая слово, которое не относится к арсеналу или ликвидации. — Как гравитация.
Стив накрывает ладонь Баки своей. Разница температур колет кожу: ледяной металл слева, жар живой плоти справа. Стив не просто утешает — он делится своим теплом, перекачивает его, как кровь при трансфузии.
— Раньше всё было наоборот, — шепчет Стив, подаваясь вперед, пока их лбы не соприкасаются. — Я был ничем, а ты был моим миром. Теперь я просто постою рядом, пока ты не найдешь дорогу домой.
Баки закрывает глаза. В сумерках комнаты, под мерный стук капель по козырьку, он чувствует запах Стива — мыло, краска и что-то неуловимо старое, родное, чего нет ни в одном учебнике истории. Это не воспоминание, которое можно описать словами. Это чувство безопасности, которое ГИДРА так и не смогла вытравить кислотой.
Стив не целует его — еще рано. Он просто не отпускает его руку, пока дыхание Баки не становится ровным, а пальцы не перестают терзать несчастную обшивку кресла.
Темнота в углу комнаты больше не кажется угрожающей. Она просто ждет, когда наступит завтра. Пятая фотография в стопке — та, где они оба смеются в камеру — незаметно соскальзывает под диван, но Стиву всё равно. У них есть этот вечер. У них есть эта тишина. И у них есть вся вечность, чтобы вспомнить, как правильно дышать друг для друга.
Написать продолжение