Я до сих пор не понимаю, почему Тёрк настоял на том, чтобы мы поехали именно в этот парк в три часа ночи. В багажнике дребезжала старая походная плитка, а на заднем сиденье подпрыгивал термос, который мы в спешке набили льдом и зачем-то залили туда яблочный сок. Кристофер сидел за рулем с таким серьезным видом, будто вез пациента на экстренную операцию, хотя на нем были надеты домашние штаны в клетку и растянутая футболка с логотипом какой-то забытой рок-группы.
— Чувак, ты уверен, что это законно? — я вжался в пассажирское кресло, когда мы пролетели мимо закрытого шлагбаума.
— Расслабься, Джей Ди. Уборщик говорил, что здесь лучший вид на «хвост кометы». Или на рассвет. В общем, на что-то, что сделает нас круче всех в ординаторской.
Когда мы выбрались из машины, трава оказалась по-осеннему влажной и холодной. Она липла к кедам, пропитывая носки ледяной сыростью, но Тёрк уже тащил из багажника огромный спальный мешок, рассчитанный на двоих экстремалов. Мы расстелили его прямо на крыше его старого внедорожника. Металл под нами глухо гудел, остывая после поездки.
Тёрк завозился, устраиваясь поудобнее, и бесцеремонно накинул край мешка мне на плечи. От него пахло больничным мылом и тем самым дезодорантом, который Карла запрещает ему покупать, но он всё равно хранит в шкафчике.
— Смотри туда, — он ткнул пальцем в темно-синее полотно неба, где звезды казались рассыпанной солью на кухонном столе.
Мы лежали плечом к плечу. Тишина была такой густой, что слышалось, как где-то в лесу ухает сова. Никаких пищащих мониторов, никаких криков доктора Кокса, требующего немедленно поставить клизму пациенту из четырехсот второй, никакой бумажной волокиты. Только тяжесть одеяла и мерное дыхание лучшего друга.
Тёрк вдруг полез в карман и вытащил пачку зефира. Он насадил одну штуку на чистую шариковую ручку и поднес к зажигалке. Огонек задрожал, выхватывая из темноты его сосредоточенное лицо.
— Ты серьезно собираешься это есть? — шепотом спросил я. — На ней же чернила.
— Это добавит пикантности, Бэмби. На, кусай.
Зефир был обжигающе сладким, с тягучей сердцевиной и привкусом жженого сахара. Мы передавали его друг другу, пачкая пальцы и носы белой липкой массой. В этот момент я почувствовал, как вся усталость за неделю — все эти двенадцатичасовые смены и неудачные попытки завоевать уважение Перри — просто растворяется.
— Знаешь, — Тёрк поправил сбившийся край спальника, натягивая его мне до самого подбородка, чтобы я не дрожал, — завтра нас снова назовут идиотами.
— Скорее всего, это случится уже в семь утра на летучке.
— Но у них нет этого, — он обвел рукой горизонт, где небо начало медленно окрашиваться в нежно-персиковый цвет.
Холодный утренний воздух щипал щеки, но внутри, под слоями пуха и нейлона, было жарко. Я закрыл глаза на секунду и почувствовал, как Тёрк привалился головой к моему плечу. Его кулак легонько стукнул меня по руке — наш безмолвный код, означающий, что всё в порядке.
Небо над парком светлело, вытесняя звезды. Роса на лобовом стекле превратилась в россыпь крошечных линз, в каждой из которых отражался мир, где мы всё еще были просто двумя парнями, сбежавшими из-под надзора взрослых. Тёрк тихо захрапел, а я продолжал смотреть, как первые лучи солнца цепляются за верхушки сосен, превращая обычный лес в декорацию к фильму с хорошим концом.
Я осторожно вытащил из его ослабевших пальцев пустую пачку из-под зефира и спрятал в карман. Нужно было возвращаться, переодеваться в синюю форму и снова становиться врачами, но пока что я просто лежал, слушая, как просыпаются птицы, и стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть этот момент абсолютного, незамутненного покоя.
Написать продолжение