— Зачем ты вообще пошёл за мной?
Голос Лютика сорвался на высокой ноте, захлебнувшись в сыром октябрьском воздухе. Подол его некогда роскошного дублета промок, превратившись в тяжёлую грязную тряпку. Он стоял у самого края оврага, зажатый между колючим кустарником и неминуемым дождём, и смотрел на Геральта так, словно тот был нильфгаардским дезертиром, решившим поживиться его последней лютней.
Геральт сделал шаг вперёд. Ботинки чавкнули в жиже. По лицу стекали капли, застревая в щетине, но он не вытирал их.
— Ты забыл в таверне футляр, — хрипло ответил ведьмак. — Сменный комплект струн. И плащ.
Лютик издал короткий, похожий на лай смешок. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, которая уже не пряталась под маской артистизма.
— О, струны. Разумеется. Ведь я — лишь досадное приложение к инструменту, не так ли? «Если жизнь одарит меня ещё раз, я буду знать, что с ней делать». Твои слова, Ведьмак. Напомнить, что ты выбрал? Ты выбрал тишину без меня. Так почему ты до сих пор здесь?
Ветер швырнул горсть колючих капель им в лица. Геральт молчал, и это молчание сейчас жгло Лютика сильнее, чем крик на вершине скалы. Бард отступил ещё на дюйм, его каблук соскользнул с мокрого корня.
— Уходи, Геральт. Ты ведь этого хотел. Ты хотел избавиться от этого... шума. От вечной вони лука и дешёвого парфюма. От баллад, которые «всегда врут». Иди сражайся со своими чудовищами. Я — не одно из них. Меня не надо спасать.
— Шторм близко, — глухо сказал Геральт, сокращая расстояние. — Ты замёрзнешь. Ты уже не чувствуешь пальцев, Лютик.
— А тебе-то что?! — Лютик сорвался на крик, и в этом крике проступила голая, некрасивая боль. — Тебе-то какая разница, окоченею я в этой канаве или дойду до Оксенфурта? Ты вышвырнул меня из своей жизни, как старую солому из сапога! Я думал... Боги, я двадцать лет был твоим голосом. Я переводил твоё рычание на человеческий. А ты просто ждал момента, чтобы обвинить меня во всех своих бедах.
Геральт был уже совсем близко. Он видел, как синеют губы поэта, как лопаются капилляры в его глазах от напряжения и бессонницы. Медальон на груди ведьмака мелко дрожал, реагируя на грозовой фронт, нависающий над лесом.
— Я не это имел в виду, — произнёс ведьмак, и его голос едва перекрывал шум дождя.
— Ты сказал именно то, что хотел.
— Нет. — Геральт схватил его за предплечья. Хватка была стальной, пугающей, но Лютик даже не попытался вырваться. — Я хотел, чтобы ты ушёл, потому что за мной шёл огонь. Я видел, что делают с друзьями ведьмаков. Я... я трус, Лютик. Я испугался, что однажды обернусь, а вместо твоего дурацкого пера увижу перерезанное горло.
Лютик замер. Дождь затекал под воротник, струился по шее, но холод вдруг перестал казаться смертельным. Он вгляделся в жёлтые глаза напротив — в них не было гнева. Только выжженная пустыня вины.
— Ты решил за меня? — прошептал бард. — Опять? Сделал из меня жертву, даже не спросив, готов ли я идти до конца?
— Я не мог по-другому.
— Мог. Ты мог просто сказать: «Лютик, мне страшно за тебя».
Ведьмак медленно разжал пальцы. Его руки соскользнули ниже, накрывая ладони барда. Кожа Лютика была ледяной, почти мёртвой на ощупь. Геральт тут же начал растирать их своими широкими, мозолистыми ладонями, вливая тепло ведьмачьего обмена веществ в чужое тело.
— Тебе страшно только когда на тебя бежит брукса, — горько добавил Лютик, но уже не отстранялся.
— Брукса — это просто. С ними я знаю, что делать, — Геральт вытащил из-под своего доспеха свернутый шерстяной плащ, сухой и тяжелый. — А когда ты молчишь... когда ты смотришь на меня так, как на горе... Это я не умею убивать.
Лютик шмыгнул носом. Обида ещё пульсировала где-то под рёбрами, но тепло ведьмачьих рук действовало лучше любого эликсира. Геральт накинул на него плащ, пахнущий костром, старой кожей и — совсем немного — чем-то горьким, вроде полыни.
— Ты идиот, Геральт из Ривии, — Лютик поплотнее закутался в шерсть, пряча подбородок. — Великий и ужасный идиот.
— Хм.
— И не смей на меня хмыкать! Ты выбил из меня дух. Я три дня не мог написать ни строчки. Только рифмовал «рок» и «порок», как последний школяр.
Геральт потянул его за собой, прочь от обрыва, к едва заметной тропе. Он не отпускал его руку, ведя за собой, словно слепого через чащобу.
— Под скалой есть грот. Разведём огонь. У меня есть немного вяленого мяса и настойка.
Лютик споткнулся о корягу, и Геральт тут же подхватил его под локоть, не давая упасть. Бард посмотрел на широкую спину в промокшей коже, на седые волосы, прилипшие к затылку.
— Если ты думаешь, что один ужин и сухой плащ заставят меня забыть те гадости, что ты наговорил...
— Не думаю.
— ... то ты абсолютно прав. Почти. Тебе придётся очень долго слушать мою новую балладу. В ней ты выглядишь как надутый индюк.
Геральт на мгновение замедлился, и Лютик готов был поклясться, что в сумерках мелькнула тень кривой, виноватой усмешки.
— Струны в футляре, Лютик. Пой сколько влезет. Только не про индюка.
— Про индюка, Геральт. Про огромного, белого, ведьмачьего индюка.
Дождь превратился в стену, скрывая их от мира, но ледяная пустота внутри Лютика наконец-то начала отступать, заменяясь привычным, уютным раздражением. Предназначение, может, и было сукой, но оно определённо имело скверную привычку возвращать ему его ведьмака.
Написать продолжение