— Вы погубите мою репутацию, мистер Кроули, просто стоя на моем пороге в таком виде.
Я усмехнулся, не снимая цилиндра, и оперся плечом о дверной косяк. Моя трость с набалдашником в виде змеиной головы отчетливо стукнула по чисто выметенным ступеням дома в Мейфэйре. Азирафаэль — милейший, чопорный мистер Фэлл — выглядел так, будто только что проглотил лимон вместе с косточкой. Его шейный платок был завязан идеальным узлом «водопад», а жилет слепил белизной, невозможной в лондонском смоге 1815 года.
— Ваша репутация, ангел мой, — это скучнейшая вещь в радиусе трех миль, — ответил я, проскальзывая мимо него в прихожую. — Пора добавить в нее немного сажи и скипидара.
Он закрыл дверь, едва не прищемив полы моего сюртука, и обреченно вздохнул. В воздухе пахло старой бумагой, воском и чем-то неуловимо кондитерским.
— Я согласился лишь на один портрет. Для частной коллекции. Вы обещали, что это останется между нами.
— И я держу слово. Но чтобы написать шедевр, мне нужно изучить... анатомию вашего спокойствия.
Я прошел в его кабинет. Здесь всё было пропитано порядком, который так и подмывало нарушить. Я бросил шляпу на стопку первопечатных книг, игнорируя тихий вскрик Азирафаэля. Вытащив из кармана угольный карандаш, я начал набрасывать линии прямо на полях какой-то газеты, валявшейся на бюро.
— Сядьте, — приказал я. — И снимите этот лицемерный сюртук.
— Мистер Кроули! — он вспыхнул, и этот румянец на его щеках был именно тем оттенком, который я три дня безуспешно пытался смешать на палитре. — Мы договаривались о деловом соглашении. Я оплачиваю ваш счет в «Телячьей голове», а вы...
— А я не выставляю на аукцион тот эскиз, где вы запечатлены спящим в парке с крошками от эклеров на жилете, — закончил я за него. — Справедливый обмен. Садитесь.
Он сел в кресло у канопе, деревянно выпрямив спину. Его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов.
— Расслабьтесь, — я подошел ближе. — Вы не перед судом. Представьте, что вы... ну, я не знаю, читаете проповедь о милосердии.
— Я не читаю проповедей, я коллекционирую книги, — буркнул он, но плечи его чуть опустились.
Я встал позади него. Мои пальцы, испачканные в графите и масле, коснулись его плеча. Азирафаэль вздрогнул, но не отстранился. Я медленно поправил его воротник, нарочно продлевая касание. Под тонким льном его кожа была горячей. Общество видело в нем столп добродетели, я же видел человека, который тайно покупает запрещенную поэзию и кормит бездомных кошек лучшими сливками.
— Вы слишком зажаты, мистер Фэлл. Лондон не рухнет, если вы расстегнете одну пуговицу.
— Лондон — нет, — шепнул он, глядя куда-то в сторону книжных полок. — Но мой мир может.
Я обошел кресло и опустился на одно колено прямо перед ним, пачкая панталоны о дорогой ковер. Вблизи его глаза казались прозрачными, как дождевая вода. Я протянул руку и аккуратно развязал его безупречный галстук. Ткань зашуршала, соскальзывая на пол. Он перестал дышать.
— Зачем вы это делаете? — его голос дрогнул. — Все эти слухи о вас... о ваших гулянках, о скандальных картинах...
— Чтобы меня не трогали, — я не отводил взгляда. — Когда тебя считают дьяволом, никто не заглядывает в душу. Это удобно. А вы? Зачем вам этот кокон из правил?
Азирафаэль вдруг потянулся вперед и перехватил мою ладонь. Его пальцы были мягкими, но хватка — на удивление крепкой. Он посмотрел на мои грязные ногти, на мозоли от кистей, а затем поднял глаза на мое лицо. В этом взгляде не было осуждения. Было признание.
— Чтобы не сойти с ума от того, как сильно этот мир мне не подходит, — ответил он.
Я медленно наклонил голову, сокращая расстояние. Нас разделяли дюймы — и века приличий, за которые нас обоих могли бы сгноить в Ньюгейтской тюрьме.
— Мы напишем этот портрет, — пробормотал я ему в самые губы. — Но не сегодня.
Я поднялся, оставив его сидеть в кресле с расстегнутым воротником. Его дыхание стало тяжелым, сбитым. Я подхватил шляпу и трость, чувствуя, как внутри всё дрожит от опасного, восхитительного электричества.
— Завтра в это же время, Азирафаэль. Оставьте дверь открытой.
Я вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. На моих пальцах остался запах его одеколона — лаванда и старая кожа. Трость весело отбивала такт по булыжникам, и я знал, что этот портрет я никогда никому не продам. Даже за все золото Английского банка.
Написать продолжение