В старой кухне на площади Гриммо раньше пахло пылью и застарелым отчаянием, но сегодня здесь главенствовал аромат пережженного сахара и крепкого чая. Сириус возился у плиты, его движения всё ещё сохраняли ту изломанную резкость, что он вынес из Азкабана, но в пальцах больше не было дрожи.
— Ты положил слишком много лимона, — заметил Гарри, наблюдая, как крестный яростно кромсает цитрус прямо над чашкой.
— Витамины, — отрезал Сириус, сдвинув брови. — У Дурслей тебя кормили одними опилками, я читал отчеты. Больше ни одного лишнего ребра, Поттер. Нам нужно вернуть тебе приличный вид к сентябрю.
Гарри провел ладонью по столешнице. Дерево было выскоблено дочиста. Раньше, на Тисовой улице, он старался быть невидимым, занимать как можно меньше пространства, сливаться с обоями. Там его движения были тихими, крадущимися. Здесь же, когда он случайно задел локтем сахарницу, Сириус даже не обернулся на звон, лишь лениво взмахнул палочкой, возвращая посуду в вертикальное положение.
Тогда, в хижине под завывание ветра, Гарри видел в нем сумасшедшего. Сейчас он видел мужчину, который каждое утро вбивал в стену новые гвозди, чтобы развесить колдографии, на которых все улыбались.
— Я слышал, министерство выплатило компенсацию, — тихо сказал Гарри.
— Плевать на галеоны, — Сириус поставил перед ним кружку. Пар ударил в лицо, щекоча нос. — Главное, что Кингсли передал документы. Теперь я твой официальный опекун. Настоящий. С печатью и правом подписи. Можешь сжечь то разрешение в Хогсмид, которое я подписал в бегах, я выпишу новое. Чистое.
Сириус опустился на стул напротив. Его лицо, исчерченное тонкими морщинками, смягчилось. Он не умел проявлять нежность так, как это делала миссис Уизли — с объятиями и причитаниями. Его забота была угловатой, иногда почти агрессивной в своем стремлении защитить.
— Тебе больше не нужно туда возвращаться, — Сириус постучал пальцем по столу, чеканя слова. — Никогда. Можешь оставить там свои старые вещи, мы купим новые. Можешь вообще забыть этот адрес.
Гарри почувствовал, как внутри что-то, долгое время сжатое в тугой узел, наконец начало расправляться. Горло саднило. Он вспомнил чулан под лестницей — темноту, пахнущую старой обувью. Здесь, в доме Блэков, который когда-то был крепостью тьмы, теперь горели свечи, а на диване в гостиной валялся его недописанный очерк по зельеварению.
— Почему ты не злишься? — вырвалось у Гарри. — На Питера. На министерство. На то, что потерял столько лет.
Сириус долго молчал, глядя в окно на серый лондонский полдень. Потом он протянул руку и неловко взъерошил Гарри волосы. Его ладонь была горячей и сухой.
— Потому что если я буду злиться, я снова окажусь в той камере. А у меня здесь завтрак остывает и крестник, который не умеет правильно заваривать «Эрл Грей». Знаешь, Джеймс всегда говорил, что я слишком вспыльчив. Наверное, пришлось повзрослеть, чтобы понять — радость кусается больнее, чем любая месть.
Гарри сделал глоток. Чай был невыносимо кислым от лимона, но он не поморщился.
— Мы могли бы съездить к морю в августе, — предложил он, глядя, как Сириус пытается оттереть пятно варенья со своей мантии. — Рон говорил, у них там есть домик неподалеку.
— К морю? — Сириус усмехнулся, и на мгновение в его глазах блеснул тот самый озорной огонек из школьных воспоминаний. — Только если мы возьмем самую быструю метлу и не будем говорить Молли.
Он поднялся, подхватил пустые тарелки и, проходя мимо, коротко сжал плечо Гарри. Это не был жест защиты — это был жест равного. Человека, который наконец-то нашел свой дом в другом человеке.
Наверху пронзительно закричал портрет Вальбурги Блэк, возмущенный шумом. Раньше Гарри вздрагивал от этого звука. Теперь он просто улыбнулся, глядя, как Сириус, напевая что-то дерзкое, идет в прихожую, чтобы в сотый раз задернуть тяжелые шторы и просто жить дальше.
Тишина в доме больше не была гнетущей. Она была сытой и спокойной. Громкие шаги Сириуса на втором этаже были лучшей колыбельной, которую Гарри когда-либо слышал.
Написать продолжение