Договоры, написанные на камне, переживают империи, но крошатся под весом одного честного взгляда.
Мы сидели на самом краю пика Цинъюнь, там, где облака лижут подошвы сапог, а воздух пахнет замерзшей хвоей и моим дешевым яблочным вином. Моракс — тогда еще не Чжун Ли, а суровый Властелин Камня в своих парадных белых одеждах — выглядел здесь чужеродно, как золотой слиток, брошенный в пыль.
— Ты пьешь так, будто завтра Ли Юэ уйдет под воду, — произнес он, не поворачивая головы. Голос у него был густой, как мед, и такой же размеренный.
— Если оно уйдет под воду, я хотя бы буду слишком пьян, чтобы расстраиваться, — я приложился к горлышку и вытер губы рукавом. — Да брось, старик. Война закончилась. Ряды пустых тронов на Селестии покрываются пылью. Почему ты до сих пор сидишь так, будто проглотил копье?
Он шевельнулся. Золотые узоры на его запястьях тускло мерцали в сумерках. Он протянул руку, забирая у меня бутылку, и сделал глоток. Его кадык дернулся — медленно, отчетливо. Я засмотрелся на то, как прядь его волос, перехваченная янтарной заколкой, коснулась его плеча.
— Порядок требует бдительности, Барбатос. Свобода, которую ты так воспеваешь, — это хрупкое стекло.
— Стекло красиво именно потому, что может разбиться, — я подался вперед, сокращая расстояние.
Моракс пах ладаном и старой бумагой. Невыносимо правильный запах. Я ткнул его пальцем в грудь, прямо туда, где под плотной тканью ровно билось сердце, высеченное из кор-ляписа.
— Тебе нужно научиться дышать, а не только строить стены.
Он перехватил мою ладонь. Его пальцы были жесткими и горячими, как песок в полдень. Обычно мы так и общались: споры, подначки, рука на плече в знак союза. Но в этот раз он не отпустил. Он сжал мои пальцы — не больно, но властно — и вдруг притянул ближе.
Мир вокруг стал подозрительно четким. Я видел каждую трещинку на его перчатках, чувствовал тепло, исходящее от его кожи. Мое сердце — этот беспокойный комок ветра — вдруг запнулось. Друг. Это слово всегда казалось мне надежным якорем. Почему же сейчас оно ощущалось как тесная клетка?
— Твои руки всегда в чернилах или вине, — негромко заметил Моракс. Он внимательно изучал мою ладонь, словно читал на ней условия нового контракта. — Ты невозможен. Шумный, легкомысленный...
— ...и совершенно очаровательный, — закончил я, пытаясь вернуть себе привычную дерзость. Голос, предатель, дрогнул.
Моракс поднял глаза. В его зрачках, отливающих расплавленным золотом, не было осуждения. Там было нечто куда более пугающее — узнавание. Словно он только что сложил сложную мозаику, которую мы собирали последние несколько сотен лет, и результат его удивил.
— Ты — константа, которую я не внес в расчеты, — выдохнул он мне в самые губы.
Дрожь прошла по позвоночнику, оседая где-то в кончиках крыльев, спрятанных под кожей. Когда его губы, пахнущие терпким вином и горечью, коснулись моих, я понял: камни не только стоят вечно. Они еще и умеют плавиться, если огонь горит достаточно долго.
Я ответил на поцелуй, зарываясь пальцами в его идеальную прическу, окончательно путая и разрушая его хваленый порядок. Это не было похоже на договор. Это было похоже на падение в бездну, где вместо дна — только мягкие потоки ветра.
— Знаешь, — прошептал я какое-то время спустя, утыкаясь лбом в его плечо, — за этот пункт в контракте я бы отдал все сокровища твоего кошелька.
— У меня нет кошелька, Барбатос, — он наконец-то улыбнулся, той самой редкой, едва заметной улыбкой, предназначенной только для гор и для меня. — Но у меня есть время. Вся вечность, если тебе будет угодно.
Слова, высеченные в памяти, ценнее любых договоров, написанных на камне.
Написать продолжение