— И куда ты теперь, Половинчатый?
Шоко не ответил. Он смотрел на свои руки, будто впервые видел ожоги, впечатанные в кожу не огнем, а ледяным безразличием родного дома. В сумке за его спиной — только пара сменных футболок и учебники. Всё остальное осталось там, за тяжелыми дверями поместья Тодороки, которые сегодня утром захлопнулись с окончательным, сухим хрустом.
В общежитии «Юэй» было слишком шумно для человека, у которого внутри только что выжгли фундамент. Бакуго стоял в дверях общей кухни, перегородив проход плечом. От него пахло жженой карамелью и чистящим средством.
— К Деку, — выдохнул Тодороки. Голос звучал так, будто в горло насыпали битого стекла. — Его мама сказала... она сказала, что у них есть свободный футон.
Кацуки фыркнул, но в этом звуке не было привычного яда. Он видел, как дрожат пальцы Шоко, когда тот поправляет лямку рюкзака. Этот придурок выглядел как брошенный пес, который пытается делать вид, что просто вышел на прогулку.
Метафора дома для Тодороки всегда была связана с холодом мрамора и запахом гари. Семья была контрактом, написанным кровью и амбициями. И теперь, когда контракт разорван, он физически ощущал, как из него вытекает вес. Свобода оказалась подозрительно похожей на чемодан без ручки: её нечем нести.
— Зайди, — бросил Бакуго, отступая в глубину кухни.
— Мне пора ехать, Мидория ждет на станции...
— Я сказал: завали и зайти. У тебя морда такая, будто ты неделю жрал один пенопласт.
На кухонном столе лежала разделочная доска. Кацуки не церемонился: нож в его руке двигался с пугающей скоростью, превращая имбирь и зеленый лук в невесомую стружку. Тодороки осторожно опустился на край стула, не снимая рюкзака. Он ждал допроса. Ждал, что сейчас посыплются вопросы о Старателе, о скандале, о том, как он собирается жить дальше.
Вместо этого Бакуго грохнул перед ним глубокую пиалу с кацудоном.
— Ешь.
— Я не голоден.
— Жри, — Кацуки сел напротив, вытирая руки полотенцем. — Завтра тренировка в пять утра. Если свалишься в обморок от истощения, я тебя лично добью и спишу на несчастный случай.
Шоко взял палочки. Пара поднимался от риса, щекоча нос ароматом соевого соуса и жареного мяса. Первый кусок провалился внутрь, как раскаленный камень. Второй — уже мягче. На третьем Тодороки почувствовал, как в груди что-то болезненно дернулось.
Это не был ужин в поместье, где тишину резал звон столового серебра. Здесь, в общей гостиной за стеной, кто-то (кажется, Каминари) громко уронил приставку. Кто-то смеялся. А здесь, за столом, Бакуго Кацуки — человек-катастрофа, человек-взрыв — сидел и молча ждал, пока он доест. Без лишних слов, без жалости, которую Шоко ненавидел больше всего на свете.
— Почему ты это делаешь? — спросил Тодороки, глядя в пустую миску.
— Потому что задолбало смотреть на твое постное лицо, — Бакуго встал и бесцеремонно выхватил у него посуду. — Слушай сюда. Деку — придурок. Его мама — святая женщина, но она тебя затискает до смерти своей заботой. Если станет совсем тошно от их радужного дебилизма — возвращайся в общагу. Моя комната дальше по коридору. Там тихо.
Шоко поднял глаза. В красных зрачках Бакуго не было сочувствия. Там было признание. Равный смотрел на равного, предлагая не спасение, а убежище.
— Семья — это не те, у кого в крови те же химикаты, — Кацуки отвернулся к раковине, включая воду, чтобы не смотреть в ответ. — Это те, кто не дает тебе сдохнуть, когда ты сам уже не против.
Тодороки встал, чувствуя, как мелко дрожащие конечности наконец наливаются теплом. Не тем, что обжигает плоть, а тем, что греет изнутри, как горячий рис в дождливый вечер.
— Спасибо, Бакуго.
— Пошел вон, — буркнул тот в спину. — И телефон заряди. Если завтра опоздаешь на спарринг — взорву к чертям.
Выходя из дверей академии навстречу закату, Шоко впервые не оглядывался на тень, которую отбрасывало его прошлое. Впереди был футон в маленькой квартире Мидории, запах домашней еды и шумная поддержка друзей.
Оказалось, чтобы построить настоящий дом, не нужен мрамор. Иногда достаточно одной вовремя поданной миски риса и грубого окрика того, кому действительно не всё равно.
Написать продолжение