Лед под тонкой кожей запястья ощущался как укус овода — едкий, жгучий, неправильный. Кэйа перекатил в пальцах пустой бокал, в котором еще минуту назад плескалось полуденное солнце, а теперь остался только липкий след виноградного сока. На винокурне «Рассвет» всегда пахло одинаково: нагретой землей, пылью старых гобеленов и корицей, которую Дилюк теперь добавлял в чай по привычке, вряд ли помня, что именно к этому запаху они возвращались после детских вылазок в лес.
Дилюк стоял у окна, спиной к нему. Лопатки под тонкой тканью рубашки казались острыми краями обломанного меча.
— Отец всегда говорил, что честность — это единственная монета, которая не обесценивается, — голос Дилюка звучал глухо, будто он продирался сквозь толщу тяжелой воды.
Кэйа криво усмехнулся. Правый глаз под повязкой зудел. Ему мерещилось, что там, во тьме, прорастают корни бездонной бездны, готовые вырваться наружу и оплести эти безупречные светлые стены.
— Крепкая валюта, — отозвался Кэйа. — Жаль, что в Каэнри’а предпочитали бартер. Ты отдаешь правду, тебе возвращают... пустоту.
Он поднялся, чувствуя, как затекшие ноги слушаются неохотно. Шаг, другой. Половицы скрипели — старческий стон дома, который слишком много помнил. Кэйа остановился прямо за спиной брата. Он видел в отражении стекла свое лицо: бледное, с фальшивой легкостью в изгибе брови, и рядом — застывшую маску Дилюка.
Тот не обернулся. Только пальцы, сжимавшие подоконник, побелели.
— Ты пришел сюда сегодня, чтобы наконец это закончить? — спросил Дилюк.
— Я пришел вернуть долг.
Кэйа медленно потянулся к поясу и вытащил кинжал. Оружие скользнуло в ладонь привычно, как продолжение кости. Сталь холодила кожу, напоминая о дожде в ту ночь, когда все рухнуло. Ночь, когда Крепус остывал на руках Дилюка, а Кэйа стоял рядом и чувствовал не скорбь, а освобождение. Свободу от лжи, которая больше не имела смысла.
Он перехватил кинжал за лезвие и протянул его Дилюку рукоятью вперед.
— Ты ведь этого хочешь все эти годы. Чтобы я перестал дышать в твоем присутствии. Чтобы я перестал осквернять этот дом самим фактом своего существования.
Дилюк медленно повернулся. Его глаза, обычно пылающие праведным гневом, сейчас были похожи на остывшие угли. Он посмотрел на кинжал так, словно это была ядовитая змея.
— Ты думаешь, это искупит твое молчание? Твою роль в том, что произошло?
— Нет, — Кэйа сделал шаг вперед, почти касаясь грудью острия, если бы Дилюк его держал. — Я думаю, тебе нужно выпустить этот огонь, пока он не сжег тебя изнутри. Ударь. Это будет самым честным поступком в нашей жизни. Без рыцарских клятв, без фамильных обязанностей. Просто ты и твой враг.
Воздух в комнате стал сухим и горячим. Запахло озоном и жженой шерстью. Дилюк не брал нож. Он смотрел в единственный открытый глазу Кэйи зрачок, пытаясь найти там хоть каплю раскаяния. Но там была только усталость — бездонная, древняя усталость человека, который устал быть шпионом, братом и предателем одновременно.
— Ты даже сейчас лжешь, — прошептал Дилюк. Его рука дрогнула и накрыла пальцы Кэйи, сжимающие клинок. — Ты не смерти хочешь. Ты хочешь, чтобы я разделил с тобой эту вину. Чтобы я стал таким же убийцей, как те, кто тебя сюда послал.
— Разве ты уже не такой? — Кэйа подался ближе, его шепот защекотал ухо Дилюка. — Помнишь ту искру? Твой меч почти разрубил мне плечо в ту ночь. Тебе понравилось, Дилюк. На мгновение тебе стало легче.
Дилюк резко вырвал кинжал из его рук и отбросил его в сторону. Сталь со звоном ударилась о каменный камин, выбив сноп случайных искр. Он схватил Кэйю за воротник, сминая тонкую ткань, встряхнул так, что зубы клацнули.
— Уходи, — выдохнул Дилюк прямо в лицо. — Проваливай в свой штаб, пей свое дешевое вино, улыбайся горожанам. Но никогда не смей приходить сюда и просить меня облегчить твою совесть моей кровью.
Кэйа смотрел на него, и на мгновение маска дала трещину. Уголок губ дернулся не в усмешке, а в судороге. Он медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной ладони щеки Дилюка — мимолетное, почти призрачное движение, за которое в детстве его бы похвалили, а сейчас могли убить.
— Ты всегда был слишком добр для этого мира, Люк, — голос Кэйи стал тихим и бесцветным. — Это тебя и погубит.
Он развернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Его шаги стихли на лестнице, хлопнула тяжелая входная дверь.
Дилюк остался стоять у камина. Он медленно опустил взгляд на свои ладони. На кончиках пальцев все еще сохранялся холод чужой кожи — ледяной холод Каэнри’а, который ни один огонь Мондштадта не мог отогреть. На полу лежал кинжал. Дилюк поднял его и швырнул в тлеющие угли.
Пламя неохотно лизнуло металл, бессильное что-то изменить. Ложь осталась лежать между ними, острая и невидимая, как осколок стекла в глазу, который заставляет видеть мир искаженным навсегда.
Написать продолжение