— Еще пятьсот, Кагеяма! Если ты сейчас свалишь домой, я засчитаю тебе техническое поражение до конца жизни.
Я вытер лоб краем футболки, чувствуя, как ткань, тяжелая от пота, липнет к коже. Воздух в старом спортзале давно закончился, осталась только густая смесь из запаха разогретого паркета и талька.
— Заткнись, придурок. Я просто проверял, не сдох ли ты там под сеткой, — я выпрямился, чувствуя, как гудят икры. — Мяч подавай.
Хината скалился — не злобно, а так, будто у него внутри горел вечный двигатель. Он подбросил мяч, поймал его одной рукой и замер. В тусклом свете ламп его рыжие волосы казались почти красными, а глаза светились тем самым ненормальным азартом, который когда-то заставил меня пасовать ему снова и снова.
Мы уже полгода как играли в разных топовых клубах, постоянно сталкиваясь по разные стороны сетки, но эти «секретные» ночные свидания в зале нашей старой школы стали закономерностью. Глупой, выматывающей и чертовски необходимой.
— Знаешь, — Хината вдруг крутанул мяч на пальце, — в новостях вчера сказали, что ты лучший связующий сезона. Врали, наверное.
— Обоснуй или получишь подачу в челюсть.
— Ты пасуешь так, будто делаешь одолжение. А мне нужно, чтобы ты пасовал так, будто от этого зависит, проснешься ты завтра или нет. Как раньше.
Он шагнул ближе, разделяя нас сеткой. Я видел капельку пота, стекающую по его виску, слышал его прерывистое дыхание. В этом пространстве между нами всегда искрило. Сначала это была ненависть, потом — чистое соперничество, а теперь… теперь это превратилось в какой-то странный, липкий узел, который затягивался каждый раз, когда мы сталкивались взглядами после удачного съема.
— Как раньше не будет, Хината, — я подошел к сетке вплотную, перехватывая его взгляд. — Сейчас я хочу обыграть тебя больше, чем кого-либо другого.
— Врешь, — он улыбнулся, и эта улыбка была лишена привычного ребячества. — Ты хочешь, чтобы я был рядом. Чтобы ты мог злиться на меня, кричать и видеть, как я забиваю твои невозможные мячи.
Я хотел возразить, швырнуть в него колкостью, но слова застряли в горле. Он был прав. Мой мир состоял из векторов, скоростей и идеальных траекторий, но Хината Шое был единственной переменной, которую я не мог и не хотел вычислять. Он был хаосом, без которого порядок становился пресным.
— Дай сюда мяч, — буркнул я, протягивая руку над сеткой.
Вместо мяча Хината накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были жесткими, в мозолях от бесконечных тренировок, горячими и сухими. Этот контакт ударил током сильнее, чем любой забитый эйс. Мы стояли так несколько секунд — два идиота посреди пустого зала, сцепившись руками над натянутым тросом.
— Кагеяма, — негромко позвал он. — А если я скажу, что ты мне дорог больше, чем волейбол?
Я замер. В голове на долю секунды возникла картинка: пустой стадион, тишина, отсутствие мяча. Страшно.
— Тогда я скажу, что ты врешь, — ответил я, сжимая его пальцы в ответ. — Потому что мы оба — это и есть волейбол. Но… если ты уйдешь из моей жизни, я, наверное, разучусь дышать.
Хината коротко хохотнул, подаваясь вперед и упираясь лбом в сетку.
— Вот это признание. На «десяточку» по шкале Кагеямы.
— Заткнись. Подавай уже.
Он отпустил мою руку, отбежал на заднюю линию и подбросил мяч высоко-высоко, к самым стропилам. Я видел, как он разбегается — три широких шага, взрывной прыжок, корпус выгнут дугой. В этот момент он не был моим соперником. Он был моей частью.
Мяч с грохотом впечатался в пол на моей стороне, пролетев в миллиметре от пальцев. Я обернулся, глядя на прыгающую сферу, а потом снова на Хинату. Тот стоял на коленях после приземления, тяжело дыша и сияя так, будто только что выиграл Олимпиаду.
— Видел?! Видел, тупая Кагеяма?!
— Это был аут, — соврал я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Переигрываем. У нас еще вся ночь впереди.
Мы снова разошлись по позициям. В этом зале не было медалей, фанатов и прессы. Только скрип кроссовок, глухой стук сердца и осознание того, что по ту сторону сетки — единственный человек, ради которого стоит прыгать выше головы. Снова и снова. До самого утра.
Написать продолжение