— Ты спишь, что ли? Голос у тебя такой, будто ты жевал одеяло.
Иваидзуми прижал телефон плечом к уху, не отрываясь от конспектов. На часах в Токио было три часа дня, в Буэнос-Айресе — глубокая ночь. Экран мобильника неприятно грел щеку, а из динамика доносилось приглушенное шуршание простыней.
— Не сплю, Ива-чан. Просто здесь чертовски жарко. Даже стены, по-моему, плавятся. И кондиционер шумит так, будто в нем поселился сердитый Кётани.
Ойкава хмыкнул, и этот звук — короткий, гортанный — заставил Хаджимэ замереть с ручкой в руке. За тысячи километров он почти физически почувствовал, как Тоору сейчас взбивает подушку, как разметались его волосы по наволочке и как подрагивают длинные ресницы от усталости.
Они созванивались трижды в неделю. Это стало ритуалом, костылем, без которого походка их раздельных жизней становилась неровной.
— Пей воду, придурок. И не вздумай тренироваться на солнцепеке, — буркнул Иваидзуми. — Ты мне нужен живым, а не в виде сушеного кальмара.
— О-о, ты беспокоишься? Как мило. Я даже чувствую, как твои брови сползлись к переносице. Расслабься, Хаджимэ. Я сегодня отлично отыграл сет. Тренер сказал, что моя подача стала еще... злее.
— Злее тебя только твоя гордыня.
Они замолчали. В трубке повисла та особенная тишина, которая бывает только между людьми, знающими друг друга до последнего шрама на колене. Иваидзуми слышал ритмичное дыхание Тоору. В этом звуке было больше дома, чем в его съемной квартире в Токио.
Раньше всё было проще. Расстояние измерялось длиной волейбольной сетки или парой остановок на автобусе. Теперь между ними лежал океан и двенадцать часов разницы. И это «теперь» странным образом вычистило из их общения всё лишнее. Оставило только кость — острую, белую, честную.
— Знаешь, — голос Ойкавы стал тише, лишившись привычных манерных ноток. — Я тут купил себе новую кружку. Она ужасная. Ярко-синяя, с каким-то дурацким принтом. И когда я наливаю в нее кофе утром, я ловлю себя на мысли, что хочу показать ее тебе. Просто... чтобы ты закатил глаза.
Иваидзуми почувствовал, как в груди что-то натянулось и лопнуло. Боль была не резкой, а тупой, тягучей, как застывающая смола.
— Показывай, — коротко бросил он. — Сфотографируй и пришли.
— Это не то. Совсем не то. Фотография не передает, как ты при этом вздыхаешь.
Хаджимэ отложил ручку. Конспекты по спортивной физиологии больше не имели значения. Он откинулся на спинку стула и уставился в окно, где по серому небу Токио плыли тяжелые облака.
— Тоору.
— А?
— Я тоже... — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком слащаво. Иваидзуми не умел в поэзию. — Я тоже постоянно хочу тебе что-то сказать. Прохожий на улице похож на ту повариху из нашей школы, или в магазине продают те самые булочки... Я открываю мессенджер, а потом вспоминаю, что у тебя там три часа ночи. И закрываю.
На том конце провода воцарилась тишина. Настолько долгая, что Хаджимэ проверил, не оборвался ли вызов.
— Ива-чан, — голос Ойкавы дрогнул. — Не закрывай. Пиши. Пожалуйста. Я хочу просыпаться от твоих сообщений. Даже если там будет написано, что ты просто купил новые кроссовки.
— Ты же будешь ныть, что я тебя разбудил.
— Буду. Обязательно буду. Но пиши. Потому что... — Тоору замялся, и Иваидзуми почти увидел, как он кусает губу. — Здесь все говорят на другом языке. И дело не в испанском. Они просто другие. А ты — это... ну, ты сам знаешь.
— Знаю, — выдохнул Иваидзуми.
В этот момент, среди заваленной учебниками комнаты, до него дошло. Это не была «дружба на расстоянии». Это не была «поддержка бывшего сокомандника». Это была нехватка кислорода.
Оказывается, можно привыкнуть к тому, что тебя бьют по мячу, к крикам тренера, к боли в мышцах. Но нельзя привыкнуть к тому, что часть твоей грудной клетки уехала за океан и теперь жалуется на жару в Буэнос-Айресе.
— Я приеду на праздники, — сказал Иваидзуми. Это было дорого, это ломало все его планы на подработку, но это было единственно верным решением.
— Правда? — в голосе Ойкавы вспыхнула такая неприкрытая, детская радость, что у Хаджимэ защипало в носу.
— Правда. Купи нормальную еду к моему приезду. И выброси ту уродскую кружку.
— Ни за что, — рассмеялся Тоору, и этот смех, наконец, сгладил все острые углы в комнате Иваидзуми. — Я буду пить из нее, пока ты не заберешь ее у меня из рук.
— Спокойной ночи, Дуракава.
— Жду твоего сообщения утром, Ива-чан.
Иваидзуми положил телефон на стол. Он еще долго сидел в тишине, глядя на мигающий курсор на мониторе. Потом взял телефон, открыл чат и быстро напечатал: «Кстати, я сегодня видел в парке собаку, которая смотрела на меня в точности как ты, когда просишь добавку молока».
Он нажал «отправить» и почувствовал, что в Токио наконец-то стало чуть меньше теней. Ведь где-то там, на другом конце земли, Тоору сейчас улыбался, засыпая с телефоном в руках.
Написать продолжение