В ноздри бьёт едкий, до тошноты знакомый запах озона и жжёного сахара. Мои ладони всё ещё курятся мелким белым дымом, а в ушах стоит плотный гул — эхо недавних взрывов.
Деку сидит напротив, прислонившись спиной к щербатой бетонной стене тренировочного полигона «Гамма». Его зелёный костюм в лохмотьях, на щеке размазана сажа, а из глубокой царапины на плече медленно сочится сукровица. Он тяжело дышит, и каждый его выдох — это хриплое прерывистое свистение.
— Опять ты полез на рожон, урод, — бросаю я, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Раньше этот голос звучал как приговор. Раньше каждое его «Каччан!» вызывало у меня желание пробить стену лбом или сжечь всё в радиусе мили. Мы годами выгрызали друг у друга право быть первым. Измеряли силу в переломах и сорванных связках.
— Ты… ты тоже не особо осторожничал, — он пытается улыбнуться, и эта его привычка бесит больше, чем проигрыш.
Деку тянется к своей бутылке с водой, но пальцы, затянутые в тёмную перчатку, подводят его. Пластик сминается, вода проливается на пыльный бетон, смешиваясь с грязью. Я рычу — звук выходит низким, почти звериным — и выхватываю бутылку из его рук.
Наши пальцы соприкасаются. Всего на секунду.
Его кожа горячая. Не просто «после боя», а так, словно внутри него до сих пор крутится тот самый турбинный движок. Я замираю. Это прикосновение прошивает насквозь — не как удар током от Денки, а как медленный высоковольтный разряд, который плавит предохранители где-то под рёбрами.
Я помню его мелким. Помню, как он тянул свои тонкие ладошки, чтобы помочь мне подняться из той проклятой реки. Тогда его слабость вызывала у меня тошноту. Сейчас его сила вызывает во мне… что-то другое. Что-то, от чего во рту становится сухо, а в груди тесно.
— Пей, придурок, — я подношу горлышко к его губам.
Он послушно делает глоток, не сводя с меня глаз. Больших, нелепых, чересчур внимательных глаз. В них нет привычного страха. Больше нет. В них отражаюсь я — взъерошенный, потный, злой на весь мир и на самого себя больше всего.
Конкуренция всегда была нашей единственной системой координат. Мы были двумя прямыми, которые пересекались только для того, чтобы высечь искры. Но сейчас, в тишине пустеющего полигона, когда гул в ушах утихает, я чувствую, как эти искры начинают жечь изнутри.
Деку поднимает руку и внезапно, без предупреждения, смыкает пальцы на моем запястье. Его хватка стальная. Он не отпускает.
— Мы ведь снова наравне, Каччан? — шепчет он.
В этом вопросе нет вызова. Одно горькое признание того, что мы застряли в этом замкнутом круге навсегда.
Я смотрю на его губу, разбитую моим же ударом. Смотрю на то, как пульсирует жилка на его шее. Вкус жжёного сахара во рту сменяется чем-то металлическим. Моя ладонь, всё ещё пахнущая нитроглицерином, накрывает его ладонь на моём запястье.
Я не отталкиваю его. Я сжимаю крепче, чувствуя, как под кожей перекатываются его мышцы. Это не борьба. Это осознание того, что ненависть давно перегорела, оставив после себя чистый, концентрированный пепел чего-то необратимого.
— Ты никогда не будешь выше меня, Деку, — выговариваю я, и голос предательски садится.
Он кивает, и я вижу, как его зрачки расширяются. Расстояние между нами сокращается на жалкие сантиметры, и теперь я чувствую запах его пота, дешёвого стирального порошка из общежития и пыли.
Мир не замер. Где-то вдалеке воет сирена, кто-то из ребят кричит на парковке. Но здесь, в тени бетонных блоков, я впервые понимаю: мне не нужно побеждать его. Мне нужно, чтобы он просто не отпускал.
Я отвожу взгляд первым, ощущая, как горят уши. Но руку не убираю. Соперничество — это война. А мы, кажется, только что подписали пакт о капитуляции. Оба. Сразу.
Написать продолжение